1.0.3. Проблема бинарности.

 Широко расгггк>странённая в совре­менном языкознании методика описания языка основывается на теории бинаризма и изоморфизма Эта теория возникла на базе ре­зультатов, полученных фонологией, и, с другой стороны, как реали­зация принципов пражского структурализма в описании языка.

Фонологией установлены системные отношения между фонемами, находящимися в отношении противопоставления. Фонология разли­чает несколько типов оппозиций, из которых наиболее важны би­нарные привативные оппозиции, т. е. оппозиции, основанные на на­личии признака у одной единицы из двух и отсутствии его у дру­гой.

Учение об изоморфизме трех иерархических уровней — фоноло­гического, морфологического и синтаксического — предполагало однотипность единиц и отношений между ними на всех трех уровнях. Отсюда вытекал логически обусловленный механический перенос отношений, характерных для незнакового уровня— фонологического, на уровень знаковый — грамматический. Одна­ко требование рассматривать грамматический строй как систему обязательно бинарных отношений противоречит фактам языка. Без­условно, бинарные отношения прослеживаются в определённых случаях, например: единственное и множественное число существи­тельных (однако, как известно, в ряде языков прослеживается исто­рически наличке в древние эпохи двойственного числа, что наруша­ет бинарную схему). Но и факты современных языков, в частностианглийского, показывают необязательность бинарных отношений. Так, существуют три времени глагола — настоящее, прошедшее и бу­дущее; три лица местоимений — первое, второе и третье. В русском языке существуют три грамматических рода. Разумеется, эти языко­вые факты можно, при желании, искусственным образом втиснуть в бинарную схему, сгруппировав их как два против одного: например, будущее время в противопоставлении настоящему плюс прошедшее, но можно и по-другому — прошедшее время в противопоставлении настоящему и будущему; все зависит от субъективной направленно­сти исследования. Объективным, однако, остается существование трех форм.

Отношение лингвистов к теории обязательности бинарных отно­шений во всех явлениях и сферах языка неодинаково. Она является основой учения американских структуралистов; среди советских лингвистов придерживаются этой схемы, в частности, А. И. Смирницкий, Л. С. Бархударов, Б. А. Ильиш; не пользуются мето­дом чисто бинарного анализа В. Г. Адмони, В. Н. Ярцева, А. В. Бондарко; категорически отрицает его Г. С. Щур.

Без сомнения, схематическое описание языка в виде бинарных оппозиций, находящихся на иерархически расположенных уровнях, весьма удобно, создает симметрию изображения и известную про­зрачность структуры. Зато те сложные связи и взаимоотношения, которые существуют между единицами морфологии, синтаксиса и лексики, передаются упрощенно, причем учитывается только отно­шение инвариантов. Стремясь к логической непротиворечивости описания, эти схемы не раскрывают подлинных отношений между единицами языка, которые зачастую весьма противоречивы по своей природе. В языке существует ряд явлений и единиц, не укла­дывающихся в рамки схематического описания, основанного на теории обязательной бинарности: сближение единиц одной части речи с единицами другой (например, субстантивация прилагатель­ных); возможность категориальных форм для какой-то группы единиц данной части речи и невозможность их для другой (например, отсутствие формы множественного числа для ряда существительных вещественных и абстрактных); наличие единиц, совмещающих при­знаки различных частей речи (например, much, many, little, few, об­ладающие признаками прилагательных, числительных и местоиме­ний); взаимодействие грамматической формы и лексикс-грамматической семантики целого ряда единиц.

Одновременно с тезисом о бинаризме в морфологию было перене­сено из фонологии понятие оппозиции. Это понятие приложи-мо в тех случаях, где имеется действительно бинарное отношение. В случаях трехчленных категорий, однако, этот термин приобретает неточное, размытое значение. (То же самое наблюдается в фоноло­гии, где так называемые эквиполентные оппозиции вряд ли можно считать оппозициями.) В морфологии при трехчленных категориях этот термин означает даже не «противопоставление», а скорее «со­отнесённость». Поэтому в нашем тексте предпочтение отдается этим терминам.

В современной морфологии принято заимствованное также из фонологии понятие «маркированного» (сильного) и «немаркиро­ванного» (слабого) члена оппозиции. Маркированный член имеет формально выраженный признак (например, окончание множе­ственного числа у существительных) и обладает более узким и четким грамматическим значением, чем немаркированный член. Однако в морфологии — на знаковом уровне, где мы име­ем дело не только с планом выражения, но и с планом содержа­ния, — применение этого понятия связано с рядом трудностей. Дело в том, что в морфологии немаркированный член оппозиции способен передавать и значение маркированного члена: The oak is a tree. The mouse is a rodent. Речь идет здесь обо всем множестве данных единиц, и данное значение может быть выражено и формой множественного числа (маркированного члена): Oaks are trees. Mice are rodents. Далее, что очень важно, «немаркированный» член (единственное число существительных, действительный залог гла­гола и т. п.) включает ряд единиц, неспособных иметь маркирован­ную форму (1.2.5.1, 1.6.20.2), и, следовательно, для них вообще не существует противопоставления по маркировке. И, наконец, в трехчленных категориях применение понятия маркированности означало бы внесение бинарного подразделения по субъектив­ным критериям.

Таким образом, в морфологии понятие маркированности ока­зывается весьма условным, если относить его к грамматическому значению формы; в плане же выражения «маркированный» озна­чает просто «имеющий грамматический формант». В последнем значении этот термин применим к любой форме, включающей формант.

В своем описании мы будем исходить из принципа полевой структуры частей речи, о чем подробнее см. ниже (1.1.2). Ис­ходя из этого принципа, лингвист имеет возможность описывать язык с учетом реальной его сложности, внося известную гиб­кость в описание.